NewsMusicWritings
Удаление от центра - увеличивает площадь окружности. - MC Михаил Стрельников Удаление от центра - увеличивает площадь окружности.

MC Михаил Стрельников — Удаление от центра - увеличивает площадь окружности.

Возбуждение, вызываемое в нём невиданными предметами,
и возможность успеха побуждают его к более энергичной деятельности.
Чарльз Дарвин. "Путешествие натуралиста вокруг света на корабле "Бигль"

Деревня оказалась большой и беспорядочно застроенной. У неё был странный мертвенный вид. Бревенчатые дома содержались плохо и были грязны. Кругом было пыльно и уныло. Коко здесь знали, видимо, все, потому что, когда мы спросили в местном баре, где он живёт, поднялся лес рук, все заулыбались и заговорили: "А, Локо (дурачок (исп.))", словно речь шла о деревенском дурачке. Следуя в указанном направлении, мы довольно легко отыскали дом Коко. Очень примечательно, что по сравнению с остальными домами деревни он был ослепительно чист и сверкал, как драгоценный камень. Через опрятный палисадник к крыльцу вела настоящая дорожка гравия, аккуратно выровненного граблями. Мне очень захотелось познакомиться деревенским дурачком, живущим в таком чистеньком доме. Мы похлопали в ладоши, и появилась хрупкая смуглая женщина, похожая на итальянку. Она оказалась женой Коко и сказала, что его нет дома - днём он работает на лесопилке. Луна объяснил, чего я хочу, и лицо женщины просветлело.
- О, я пошлю за ним кого-нибудь из детей, - сказала она. - Он никогда не простит мне, если не встретится с вами. Пожалуйста, пройдите и подождите немного в саду... он придёт через минуту.
Сад за домом был так же ухожен, как и палисадник, и в нём, к своему удивлению, я увидел два добротно сделанных и просторных вольера. Я с интересом заглянул в них, но они оказались пустыми.
Запыхавшийся Коко прибежал очень скоро. Он остановился перед нами и снял соломенную шляпу. Это был невысокий, хорошо сложенный человек с угольно-чёрными курчавыми волосами, густой чёрной (необычной для Аргентины) бородой и тщательно подстриженными усами. Его чёрные глаза горели от волнения, когда он протянул свою красивую смуглую руку мне и Луне.
- Добро пожаловать, добро пожаловать, - сказал он, - простите, я не очень хорошо говорю по-английски... у меня не было возможности практиковаться.
Меня поразило, что он вообще может говорить по-английски.
- Вы даже не представляете себе, что это значит для меня, - возбуждённо говорил он, пожимая мне руку, - поговорить с кем-нибудь, кто интересуется природой, я не поверил своим ушам, когда сын сказал мне, что меня хочет видеть англичанин, к тому же интересующийся животными.
Он улыбался мне, с его лица не сходило выражение благоговения перед случившимся чудом. Можно было подумать, что я явился к нему, чтобы предложить пост президента Аргентины. Меня приветствовали, словно ангела, только что спустившегося с небес - я был так ошеломлён этим, что почти потерял дар речи. Сведя вместе двух одержимых, Луна, очевидно, решил, что выполнил свою миссию.
- Ну, - сказал он, - я пойду поработаю. Увидимся позже.
Он удалился, напевая себе под нос, а Коко взял меня под руку так осторожно, словно трогал хрупкое крыло бабочки, и повёл по ступенькам в дом. Его жена приготовила чудесный, очень сладкий лимонад, мы сидели за столом и пили его, а Коко занимал меня разговором. Он говорил не спеша, спотыкаясь на трудных английских оборотах. Узнав, что я знаю испанский достаточно хорошо, чтобы следить за смыслом, он иногда переходил на свой родной язык. У меня было такое чувство, будто я слушал человека, к которому после многих лет немоты вернулся дар речи. Он очень долго жил в собственном замкнутом мире, потому что ни жена, ни дети, никто в грязной деревушке не мог понять его интересов. Он не верил своим глазам - вдруг откуда-то явился человек, который может согласиться с ним, что какая-нибудь птица красива, а животное интересно; человек, который, наконец, наяву может говорить с ним о его сокровенном - ведь никто из окружающих не понимает этого языка. В течение всего разговора он смотрел на меня растерянно, на его лице были и благоговение и страх: благоговение оттого, что я сижу перед ним, страх оттого, что я могу вдруг исчезнуть, как мираж.
- Больше всего я занимаюсь изучением птиц, - сказал он. - Я знаю, что по птицам Аргентины имеются справочники, но кто знает о них хоть что-нибудь? Кто знает об их брачных играх, о строении их гнёзд? Кто знает, сколько яиц они кладут, сколько у них бывает выводков, мигрируют ли они? Ничего об этом не известно, а это главная проблема. И в этой области я стараюсь помочь науке, как только могу.
- Это главная проблема во всём мире, - сказал я, - мы знаем, какие существа есть на свете, вернее, большую часть их, но ничего не знаем об их повседневной жизни.
- Не хотите ли вы пройти в комнату, где я работаю? Я называю её кабинетом, - пояснил он и добавил умоляющим о пощаде голосом: - Он очень маленький, но это всё, что я могу себе позволить...
- Я с удовольствием посмотрю его, - сказал я.
Всё ещё волнуясь, он повёл меня к маленькой пристройке. Дверь её была на крепких запорах. Доставая ключ, он улыбнулся.
- Я никого не пускаю сюда, - объяснил он, - они ничего не понимают.
До сих пор меня поражал энтузиазм Коко, когда он говорил о животных. Но теперь, в его кабинете, я был более чем поражен. Я не мог вымолвить ни слова.
Кабинет был футов восемь на шесть. В одном углу стоял шкаф с выдвижными ящиками. В нём помещалась коллекция тушек птиц и мелких млекопитающих, яйца различных птиц... Была в кабинете и длинная низкая скамья, на которой Коко набивал чучела, а рядом с ней - грубо сколоченный стеллаж, на котором стояло четырнадцать томов естественной истории, частью на испанском, частью на английском языках. Под маленьким окном стоял мольберт с незаконченной акварелью птицы, тушка которой лежала тут же на ящике.
- И это сделали вы? - недоверчиво спросил я.
- Да, - робко ответил он, - видите ли, у меня нет кинокамеры, и это единственный способ запечатлеть оперение птиц.
Я внимательно смотрел на незаконченную акварель. Выполнена она была великолепно - тонкие линии, поразительно точный цвет. Я говорю поразительно, потому что рисовать птиц - занятие для натуралиста самое трудное. А это была работа, почти не уступающая творениям лучших современных художников-натуралистов. Видно было, что это работа человека неопытного, но сделана она была с такой дотошной точностью и любовью, что птица на листе получилась как живая. Я взял птичку, чтобы сравнить её с изображением, и увидел, что оно было гораздо лучше многих, которые мне доводилось видеть в книгах о птицах.
Коко достал большую папку и показал мне другие свои работы. У него было около сорока изображений птиц, в основном парных, если оперения самки и самца отличались, и все они были так же хороши, как и первый.
- Это удивительно хорошо, - сказал я, - вы должны с ними что-то сделать.
- Вы так думаете? - с сомнением спросил он, глядя на рисунки. - Я послал несколько штук директору музея в Кордобе, и они понравились ему. Он сказал, что из них можно составить небольшую книгу, когда их накопится достаточно, но я сомневаюсь в этом. Я знаю, как дорого обходится такое издание.
- Я знаком с руководителями музея в Буэнос-Айресе, - сказа я. - Я поговорю с ними о вас. Я ничего не гарантирую, но, возможно, они окажут вам помощь.
- Это было бы чудесно, - сказал он. Глаза его блестели.
- Скажите, - спросил я, - вам нравится работа на лесопилке?
- Нравится? - недоверчиво переспросил он. - Нравится моя работа? Сеньор, она выматывает мне душу. Но мне надо на что-то жить. Я экономлю, и у меня ещё остаётся немного денег на краски. Я коплю деньги на покупку небольшой кинокамеры, потому что как бы ни был искусен художник, есть у птиц некоторые повадки, которые можно запечатлеть только на плёнке. Но кинокамеры очень дороги, и я боюсь, что пройдёт много времени, пока я смогу себе позволить такую покупку.
Он почти целый час торопливо и энергично рассказывал мне, что он сделал и что ещё надеется сделать. Мне приходилось напоминать себе, что предо мной человек, который работает на лесопилке. Если бы я разыскал Коко где-нибудь на окраине Буэнос-Айреса, это не было бы удивительным, но встретить его здесь, в этом глухом углу было всё равно, что встретить единорога на Пиккадилли. Он рассказывал о своих материальных затруднениях, но ни в словах его, ни в голосе не было даже намёка на просьбу о помощи, он просто с наивностью ребёнка делился своими затруднениями с человеком, который поймёт его и разберётся в его заботах. Я скорее всего казался ему миллионером, и всё же я знал, что стоит мне предложить ему деньги, и я перестану быть его другом и превращусь, как и жители деревни, в человека, который ничего не понимает. Самое большее, что я мог для него сделать - это обещать поговорить с руководителями музея в Буэнос-Айресе (ведь хорошие рисовальщики птиц встречаются нечасто), дать ему свою визитную карточку и сказать, что если ему надо купить в Англии что-нибудь такое, чего нельзя приобрести в Аргентине, то пусть он даст мне знать, и я вышлю ему всё, что потребуется. Когда, наконец, Луна вернулся и пришло время уезжать, Коко попрощался со мной, как ребёнок, которому дали поиграть новой игрушкой и тут же отняли её. Он стоял посреди пыльной улицы, глядя вслед машине, и всё время переворачивал мою визитную карточку, словно это был какой-то талисман.
К сожалению, по дороге в Буэнос-Айрес я потерял адрес Коко, а обнаружил эту потерю уже в Англии. Но у Коко был мой адрес, и я думал, что он напишет мне и попросит выслать ему какую-нибудь книгу о птицах или рисунки. Но я так и не получил ни строчки. Тогда я сам написал ему открытку. Я послал её в Калилегуа Чарлзу, а тот отвёз её Коко. После этого Коко написал мне очаровательное письмо, в котором он извинялся за своё слабое знание английского языка и выражал надежду, что понемногу овладеет им лучше. Он сообщал мне новости о своих птицах и рисунках. Но ни одной просьбы в письме не было. Рискуя обидеть его, я послал ему книги, которые по моему мнению, должны были сослужить ему добрую службу. И теперь, когда я ропщу на судьбу, когда прихожу в раздражение оттого, что не могу позволить себе приобрести новое животное, купить новую книгу или приспособление для своей камеры, я вспоминаю Коко, который в своём маленьком кабинете много работает примитивными инструментами и без денег. Это оказывает на меня благотворное влияние.
Джеральд Дарелл. "ЗЕМЛЯ ШОРОХОВ"

И этот всеобщий идиотизм состоит в стремлении получить как можно более обширную практику; всеобщая же глупость состоит во мнении, будто самый искусный тот, у кого практика больше. Вот два исключения из правил всеобщей совести, и с ними нужно сообразоваться. Это своего рода кредит, само по себе это ничто, приобретающее вес лишь благодаря общественному мнению. Говорят, что доброе имя дороже золота; между тем тот, у кого доброе имя, часто не имеет золота, а в наше время, как я вижу, тот, у кого есть золото, не терпит недостатка в добром имени. Следует, насколько это возможно, иметь и доброе имя и золото, и эту цель я преследую, когда подымаю себе цену при помощи средств, которые вы называете унизительными уловками, недостойными, мелкими хитростями. Я даю урок, даю его хорошо - таково общее правило; я стараюсь уверить, что уроков у меня больше, чем в сутках часов, - таков идиотизм.

Дени Дидро. "Племянник Рамо"
Comments